New York Times, 19 апреля 1912 года: «ЛЕДЕНЯЩИЙ РАССКАЗ ВЫЖИВШЕГО РАДИСТА ТИТАНИКА»
Полная публикация легендарного интервью
👨💼11 января 1890 года, 136 лет назад, родился младший радист «Титаника» Гарольд Сидни Брайд – один из ключевых свидетелей и участников катастрофы. Именно его голос стал первым, через который мир услышал не слухи, а живое свидетельство трагедии.
Интервью Брайда, опубликованное The New York Times на следующее утро после прибытия «Карпатии» в Нью-Йорк, стало по-настоящему историческим документом. Пока общество только пыталось разобраться, что же произошло с «Титаником», газета уже печатала многомиллионный тираж с рассказом очевидца, разошедшийся по всему миру. Читатели наконец узнали о подробностях гибели лайнера, а также о пробирающей до слез трагической судьбе Джека Филлипса не из пересказов журналистов, а от человека, который оставался в радиорубке до последних минут.
Старший радист Джек Филлипс и младший радист Гарольд Брайд
«ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ РАССКАЗ ВЫЖИВШЕГО РАДИОТЕЛЕГРАФИСТА «ТИТАНИКА»
Брайд рассказывает, как он и Филлипс работали до конца, и как он прикончил кочегара, пытавшегося украсть спасательный жилет Филлипса – судно затонуло под мелодию «Autumn».
Гарольд Брайд: «Прежде всего публика не должна обвинять кого-либо в том, что от «Карпатии» на берег не поступило больше радиограмм о катастрофе «Титаника». Я сам решительно отказался передавать газетные депеши, потому что количество личных сообщений с трогательными словами скорби была настолько велика, что они имели безусловный приоритет. Радиооператоры на борту «Честера» (военный корабль, отправленный президентом США Говардом Тафтом навстречу «Карпатии» для получения информации об адъютанте Тафта Арчибальде Батте — прим.пер.) получили всё, что они просили. И всё же они были жалкими операторами. Они знали американскую азбуку Морзе, но континентальную знали недостаточно, чтобы от них была хоть какая-то польза. Они испытывали наше терпение до предела. В конце концов я был вынужден отключить их, потому что они были невыносимо медленны, и продолжить работу с нашими сообщениями скорби родственникам. Сегодня мы отправили 119 личных сообщений, вчера – 50.
Когда меня затащили на борт «Карпатии», я сначала попал в госпиталь. Я пробыл там десять часов. Потом кто-то принёс весть, что радист «Карпатии» «начинает сходить с ума» от работы. Меня спросили, могу ли я подняться и помочь. Я не мог ходить. Обе мои ноги были сломаны или повреждены – я не знаю точно. Я поднялся на костылях с чьей-то помощью, взял телеграфный ключ, и после этого больше не покидал радиорубку. Нам приносили туда пищу. Мы держали радиостанцию работающей всё время.
Военные радисты были большой помехой. Я советую им всем выучить континентальную азбуку Морзе и научиться ускоряться в ней, если они когда-либо рассчитывают чего-то стоить. Радист «Честера» думал, что знает её, но он был медлителен, как наступление Рождества. Мы работали всё время. Ничего не выходило из строя. Иногда передавал радист «Карпатии», иногда передавал я. В радиорубке стояла койка. Я мог сидеть на ней и давать отдых ногам во время передачи.
Чтобы начать с начала: я был принят на «Титаник» в Белфасте. Я родился в Нанхеде, Англия, 22 года назад и поступил на службу компании Маркони в июле прошлого года. Сначала я работал на «Ховерфорде», затем на «Лузитании». После этого я поступил на «Титаник» в Белфасте.
Спал, когда произошёл удар
На борту «Титаника» у меня было немного работы, кроме как сменять Филлипса с полуночи до утра, когда он должен был выспаться. В ночь катастрофы я не передавал, а спал. Я должен был подняться и сменить Филлипса раньше обычного. И это напоминает мне: если бы не одно счастливое обстоятельство, мы никогда не смогли бы отправить сигнал о помощи. Этим счастливым обстоятельством было то, что радиостанция вышла из строя достаточно загодя, чтобы мы успели починить её до катастрофы.
Радиорубка (слева) и «тихая комната» «Титаника» (с) THG
Мы заметили неисправность в воскресенье, и Филлипс и я работали семь часов, чтобы найти её причину. В конце концов мы обнаружили перегоревший «секретарь» и починили его всего за несколько часов до удара айсберга. Филлипс, заступая на ночную вахту, сказал мне:
– Ложись, парень, поспи, а потом поднимайся, как сможешь, и дай мне отдохнуть. Я совершенно вымотался этой починкой.
В радиорубке было три помещения: спальня, динамо-комната и операционная. Я разделся и лёг спать, но потом осознал, что проснулся и слышу, как Филлипс передаёт Кейп-Рейсу. Я прочёл, что он передавал – это была служебная корреспонденция. Вспомнив, как он устал, я встал с постели, даже не надевая одежды, чтобы сменить его. Я даже не почувствовал удара. Я почти не понимал, что что-то произошло, даже после того как к нам пришёл капитан. Не было никакого толчка вообще.
Я стоял рядом с Филлипсом, говоря ему идти спать, когда капитан просунул голову в рубку и сказал:
– Мы столкнулись с айсбергoм. Я провожу осмотр, чтобы выяснить, что это нам сделало. Вам лучше приготовиться к отправке сигнала помощи, но не отправляйте его, пока я не скажу.
Капитан ушёл и, как мне кажется, примерно через десять минут вернулся. Мы слышали ужасную суматоху снаружи, но в самой рубке не было ни малейшего признака серьёзной опасности, а радиостанция работала идеально.
– Передавайте сигнал помощи, – приказал капитан, едва просунув голову в дверь.
– Какой сигнал я должен передавать? – спросил Филлипс.
– Регламентированный международный сигнал помощи. Только его.
Капитан снова ушёл. Филлипс начал передавать «C.Q.D.». Он выбивал его быстро, а мы шутили, пока он это делал. Мы все относились к катастрофе легкомысленно.
Нервные шутки над сигналом бедствия
Мы шутили таким образом, пока он передавал сигналы около пяти минут. Затем капитан вернулся и спросил:
– Что вы передаёте?
– «C.Q.D.», – ответил Филлипс.
Юмор ситуации показался мне забавным, и я вставил замечание, которое рассмешило всех, включая капитана:
– Передавай «S.O.S.». Это новый сигнал, и это может быть твой последний шанс передать его.
Филлипс, смеясь, изменил сигнал на «S.O.S.». Капитан сообщил нам, что удар пришёлся в районе миделя или чуть позади миделя. Филлипс сказал мне, что слабый толчок, который был единственным признаком столкновения для нас, произошёл примерно через десять минут после того, как они заметили айсберг.
Гарольд Брайд в радиорубке «Титаника» 11 апреля 1912. Фото Отца Фрэнсиса Брауна
Мы говорили друг другу много забавных вещей в следующие несколько минут. Первым мы приняли сигнал парохода «Франкфурт». Мы дали ему нашу позицию и сообщили, что столкнулись с айсбергом и нуждаемся в помощи. Его радист ушёл сообщить капитану. Он вернулся, и мы сообщили ему, что тонем носом, поскольку к этому времени уже можно было наблюдать отчётливый дифферент на нос.
Затем ответила «Карпатия». Мы дали ей нашу позицию и сообщили, что тонем с дифферентом. Радист ушёл сообщить капитану и через пять минут вернулся с вестью, что капитан «Карпатии» разворачивает судно и идёт к нам.
Большая суматоха на палубе
К этому времени наш капитан покинул рубку, и Филлипс сказал мне бежать и сообщить ему ответ «Карпатии». Я сделал это, пробираясь через ужасную массу людей. Палубы были заполнены мечущимися мужчинами и женщинами. Я не видел драк, но слышал о них. Вернувшись, я услышал, как Филлипс даёт «Карпатии» более полные указания.
Филлипс велел мне одеться, и только тогда я вспомнил, что всё это время был раздет. Я пошёл в свою каюту, оделся, принёс Филлипсу пальто и надел его на него, потому что было очень холодно.
Каждые несколько минут Филлипс отправлял меня к капитану с короткими сообщениями, в которых лишь указывалось, что «Карпатия» идёт к нам и с какой скоростью. Я заметил, возвращаясь с одной такой ходки, что женщин и детей сажают в шлюпки. Я заметил, что дифферент вперёд увеличивается. Филлипс сказал мне, что радиосигнал слабеет.
Капитан пришёл и сообщил, что машинные отделения затапливаются и что динамо-машины могут скоро остановиться. Мы передали это «Карпатии». Я вышел на палубу и осмотрелся. Вода уже подбиралась к шлюпочной палубе. На корме царила огромная суматоха. Как Филлипс продолжал работать в таких условиях, я не понимаю. Он был храбрым человеком. Я научился любить его в ту ночь и внезапно почувствовал к нему глубокое уважение, видя, как он стоит и продолжает свою работу, тогда как все остальные мечутся вокруг.
Я никогда не забуду работу Филлипса в последние ужасные пятнадцать минут.
Я решил осмотреться в поисках чего-нибудь, что могло бы держаться на воде. Я вспомнил, что у каждого члена экипажа был спасательный жилет, и что мой находился под койкой. Я взял его. Затем подумал о холоде воды. Я надел сапоги и дополнительную куртку.
Я видел, как Филлипс всё ещё продолжает передавать, подробно сообщая «Карпатии» о нашем состоянии. Мы приняли сигнал «Олимпика» и сообщили ей, что тонем носом и почти полностью ушли под воду. Пока Филлипс передавал сообщение, я надел на него спасательный жилет. Я также накинул на него пальто. Я думал, смогу ли заставить его обуть сапоги. Он, с чем-то вроде смеха, предложил мне выйти и посмотреть, все ли люди уже спаслись в шлюпках, остались ли в целом ещё шлюпки и как обстоят дела.
Последняя шлюпка ушла
Я увидел складную шлюпку возле трубы и пошёл к ней. Двенадцать человек пытались спустить её на шлюпочную палубу, но у них это плохо получалось. Это была последняя шлюпка. Я несколько минут смотрел на неё с тоской. Потом я помог им, и шлюпку удалось перевернуть.
Они все начали карабкаться в неё, а я вернулся к Филлипсу и сказал, что последняя шлюпка ушла. Тогда раздался голос капитана:
– Ребята, вы выполнили свой долг до конца. Вы больше ничего не можете сделать. Покиньте рубку. Теперь каждый сам за себя. Позаботьтесь о себе. Я освобождаю вас от службы. Таков порядок в такое время. Каждый сам за себя.
Я выглянул наружу и увидел, что шлюпочная палуба уже заливается водой. Филлипс продолжал передавать ещё около десяти или пятнадцати минут после того, как капитан освободил его. Вода уже проникала в рубку.
Пока он работал, произошло то, о чём мне тяжело говорить. Я был в своей каюте, доставая деньги Филлипса для него, и, взглянув в дверь, увидел кочегара или кого-то из нижней команды, который наклонялся над Филлипсом сзади. Филлипс был слишком занят, чтобы заметить, что делал этот человек. Человек снимал с него спасательный жилет. Он был крупным человеком. Как вы видите, я очень маленького роста. Я не знаю, за что именно я схватил его. Я мгновенно вспомнил, как Филлипс держался до последнего – как мне пришлось закреплять на нём этот жилет, потому что он был слишком занят, чтобы сделать это сам. Я знал, что у человека с нижней палубы был свой собственный жилет, и что он должен был знать, где его взять. Я внезапно почувствовал ярость от мысли, что этот человек может умереть достойной смертью моряка. Я пожелал ему виселицы или доски. Я сделал то, что сделал. Я надеюсь, что я его остановил. Я не знаю. Мы выбежали из рубки. Мы оставили его на полу радиорубки, и он не двигался.
С кормы доносились мелодии оркестра. Это была мелодия в стиле рэгтайм, я не знаю какая именно. Потом прозвучала «Осень». После того, как мы выбежали из рубки, Филлипс побежал на корму – и это был последний раз, когда я видел его живым.
Я пошёл туда, где видел складную шлюпку, и к своему удивлению увидел, что шлюпка всё ещё там, а люди всё ещё пытаются столкнуть её. Думаю, среди них не было ни одного матроса – у них не получалось. Я подошёл к ним и только начал помогать, когда большая волна накрыла палубу. Эта волна унесла шлюпку. Я держался за уключину и ушёл под воду вместе с ней.
Следующее, что я помню, – я находился в шлюпке. Но это было ещё не всё. Я находился в шлюпке, но шлюпка была перевёрнута, а я был под ней. Я понял, что промок насквозь, и что, что бы ни случилось, я не должен дышать, потому что нахожусь под водой. Я понял, что должен бороться, и я боролся. Как я выбрался из-под шлюпки, я не знаю, но в конце концов почувствовал глоток воздуха.
Вокруг меня были люди – сотни людей. Море было усеяно ими, все держались на спасательных жилетах. Я чувствовал, что должен уйти подальше от судна. Тогда это было ужасающе красивое зрелище: дым и искры вырывались из труб. Должно быть, был взрыв, но мы его не слышали – мы лишь видели мощный поток искр. Судно постепенно уходило носом вниз – как утка, ныряющая в воду. У меня была только одна мысль – уйти от засасывания воды. Оркестр всё ещё играл. Думаю, весь оркестр погиб. Они тогда играли «Осень». Я плыл изо всех сил. Думаю, я был примерно в 150 футах от судна, когда «Титаник», накренившись носом вниз, с кормовой частью, торчащей вертикально вверх, начал медленно исчезать.
Затянут под шлюпку
Когда волны, наконец, сомкнулись над рулём лайнера, я не почувствовал ни малейшего засасывания. Судно, должно быть, уходило вниз так же медленно, как и прежде. Я забыл упомянуть, что, кроме «Олимпика» и «Карпатии», мы связывались ещё с каким-то немецким судном – не знаю, с каким именно – и сообщали ему наше положение. Мы также связывались с «Балтиком». Я вспомнил это, когда начал прикидывать, какие суда могут идти к нам.
Через некоторое время мне стало казаться, что я тону. Мне было очень холодно. Я увидел какую-то шлюпку неподалёку и собрал все силы, чтобы доплыть до неё. Это было крайне тяжело. Я был полностью измотан, когда рука вытянулась из шлюпки и втянула меня внутрь. Это была та же самая складная шлюпка. Та же самая группа людей была в ней. Для меня было лишь немного места, чтобы лечь с краю. Я лежал там, не заботясь ни о чём. Кто-то сел мне на ноги. Они были зажаты между рейками и выкручивались, но у меня не было сил просить человека сдвинуться.
Это было ужасное зрелище вокруг – люди плыли, а потом тонули. Я лежал, позволяя человеку выворачивать мне ноги. Другие подплывали, но никто не помогал им. Перевёрнутая шлюпка уже имела больше людей, чем могла выдержать, и она тоже тонула. Сначала крупные волны заливали мою одежду. Потом они начали накрывать голову, и я дышал, когда только мог.
Пока мы дрейфовали на перевёрнутой шлюпке, а я напряжённо вглядывался в темноту в поисках огней судна, кто-то сказал:
– Разве вам не кажется, что нам следует помолиться?
Человек, предложивший это, спросил о вероисповедании остальных. Каждый назвал свою религию: один был католиком, один методистом, один пресвитерианином. Было решено, что наиболее подходящей молитвой для всех будет «Отче наш». Мы прочли её хором, а человек, предложивший помолиться, всех направлял в этом.
Нас спасли люди из другой шлюпки. У них была обычная, неперевёрнутая шлюпка, и она уже была заполнена до предела. И всё же они подошли к нам и забрали всех нас. Я увидел огни вдалеке и понял, что пароход идёт к нам на помощь. Мне было всё равно, что будет дальше. Я просто лежал и задыхался, когда мог, чувствуя боль в ногах.
Наконец «Карпатия» оказалась рядом, и людей поднимали по верёвочной лестнице. Наша шлюпка подошла, и одного за другим людей снимали с неё. Один человек был мёртв. Я пробрался мимо него к лестнице, хотя ноги болели ужасно.
Этим человеком был Филлипс. Он умер на шлюпке от холода и истощения, думаю. Он был полностью измотан работой ещё до катастрофы. Он держался, пока разворачивалась катастрофа, а потом, думаю, сломался. Но тогда я об этом почти не думал. Я вообще почти ни о чём не думал.
Я попробовал взобраться по верёвочной лестнице. Ноги болели невыносимо, но я поднялся наверх и почувствовал руки, тянущиеся ко мне. Следующее, что я помню, – женщина склонилась надо мной в каюте, её рука отводила волосы с моего лба и гладила моё лицо. Я почувствовал чьё-то прикосновение у ног и тепло от глотка спиртного. Кто-то взял меня под руки. Затем меня спустили вниз в госпиталь.
Это было, думаю, рано утром. Я лежал в госпитале почти до вечера, пока мне не сказали, что радист «Карпатии» «становится чудным» от работы, и спросили, не помогу ли я. После этого я больше не покидал радиорубку и потому не знаю, что происходило среди пассажиров. Я не видел ни миссис Астор, ни кого-либо из них. Я просто работал в рубке.
Радиорубка «Карпатии»
Треск эфира не прекращался. Я знал, что этот звук облегчал боль и казался связью с миром друзей и дома. Как мог я тогда принимать газетные запросы? Иногда я позволял газетам задавать вопрос и получал длинную череду требований сообщить все подробности обо всём. Каждый раз, когда я начинал принимать такое сообщение, я думал о бедных людях, ожидающих вестей – надеющихся получить ответы. Я отключал журналистов и передавал личные сообщения. И я считаю, что поступил правильно.
Если бы у «Честера» был достойный радист, я мог бы работать с ним дольше, но его невыносимая некомпетентность действовала мне на нервы. Я всё ещё передавал личные сообщения, когда прибыли мистер Маркони и репортёр «Times» и попросили меня подготовить это заявление. Оставалось около ста сообщений. Я хотел бы передать их все, потому что мне было бы легче на душе, если бы я знал, что все они дошли до ожидающих их друзей. Но санитар ждёт с носилками, и, думаю, мне придётся уйти с ним. Я надеюсь, что мои ноги скоро поправятся.
Гарольда Брайда на руках выносят с борта «Карпатии» по причине нанесенных его ногам травм
То, как оркестр продолжал играть, было благородно. Я впервые услышал их, когда мы ещё работали в радиорубке – тогда это был рэгтайм. И в последний раз, когда я видел их, уже плавая в море со спасательным поясом, они всё ещё были на палубе и играли «Осень». Как они могли это делать, я не могу представить. И это, и то, как Филлипс продолжал передавать после того, как капитан сказал ему, что его жизнь принадлежит ему самому, – две вещи, которые останутся в моей памяти выше всего остального».
После этого интервью Гарольд Брайд больше не стремился возвращаться к теме «Титаника».
Гульельмо Маркони дает показания на заседании американской комиссии по расследования причин гибели «Титаника». По левую руку от него — Гарольд Брайд
Пережитое, прежде всего гибель его коллеги и близкого друга Джека Филлипса, оказалось для него слишком тяжёлым личным опытом. Вернувшись в Англию, он продолжал работать радистом и во время Первой мировой войны оставался на службе связи. В 1919 году Брайд женился на Люси Джонстоун Дауни; у них родились трое детей, и семья стала его главным убежищем.
Он тяготился публичностью и не принимал роли «героя катастрофы», сознательно избегал внимания прессы и даже после выхода книги Уолтера Лорда «Последняя ночь „Титаника“», где ему было уделено заслуженное внимание, предпочитал не обсуждать события апреля 1912 года. Остаток жизни Гарольд Брайд провёл в Шотландии, вдали от общественного интереса. Он умер 29 апреля 1956 года в возрасте 66 лет.